О Сергее Довлатове

В какое-то мгновение этой странной жизни, в огромном американском городе недалеко от меня жил знакомый литератор из России, хороший бытоописатель Довлатов, он всю жизнь ужас как хотел быть похожим на американского писателя  Хемингуэя. И ужасно переживал, что во многом походить на него не мог, особенно из-за одного: Хемингуэй был смелый, а он – трус. Хемингуэй сунул себе в рот дуло винтовки, а этот… Боже, какой он был трус. И хотя роста был почти двух метрового, его грабили двенадцатилетние пуэрториканские мальчишки с игрушечными пистолетами. Когда его имя не упоминали в крошечных русских газетах, он почти падал в обморок. Когда-то мы жили с ним на одной зелёной улице и по вечерам часто гуляли.

Он жаловался на себя, на своё жуткое свойство – не умение любить. Хотя играть в любовь и преданность он мог превосходно. Особенно ему удавалось предавать близких друзей и получать от этого странную радость Иуды. Я горевал о его «комплексе Иуды». Он знал, как мне это не приятно, и однажды, как бы оправдываясь, рассказал анекдот о лягушке и осьминоге. Вот он: Осьминог предложил лягушке перевезти её на спине на другой берег реки. «Так ты же меня укусишь!» – заволновалась лягушка.

Осьминог поклялся детьми и мечтами, что не укусит. Поплыли. Посередине реки он её укусил. «Ты же клялся детьми и мечтами!» Осьминог вздохнул: «Вот такое я дерьмо…»

И он вздохнул, как тот осьминог из анекдота. Брр…

Я вспоминаю именины, где был Нобелевский лауреат, российский поэт Иосиф Бродский.  Осьминог заглядывал ему в глаза и цитировал отрывки из стихов лауреата, делая всё это очень профессионально. А потом сказал мне: «Терпеть не могу его стихи. Непонятные, занудные…»

– Кто же он был?..

– Человек, из разряда осьминогих… но человек… Много других, похожих, было вокруг нас, из разряда гиеньих, шакальих… И я его прощал. И потом, у нас было одно общее… Постоянная тоска… Я жалел и жалею его… Хемингуэй тоже привирал, тоже изображал мужество, но его «добавленное» всегда попадало в десятку. Моему же соседу нитки для вранья природа выдала белые, крепкие, но белые… Ими ему и приходилось шить… Из-за этого и мучился… Он ушёл с земли раньше, хотя мы должны были уйти вместе.. Я вспоминаю его с грустью. Он был отражением многих… Он боялся жить, потому что боялся… Он боялся, что его рассказы-байки когда-нибудь кончатся, ведь он мог описывать лишь то, что видел, добавляя туда своего славного лёгкого вранья. А видеть жизнь дальше своей улицы или охраны, где служил в лагере заключёных, он не мог. Слова Пастернака «не надо знать – надо видеть» были не для него. Пространства мира он постичь не мог, он видел лишь то, к чему прикасался.

Он не умел быть благодарным, потому что это было выше его сил. Он не мог любить людей, даже самых близких он не любил… Он просил меня научить его любить Бога. Но нельзя научить любить Бога того, кто не любит людей… Он очень огорчился, когда я понял его… Я не пожалел бы своей левой руки за то, что бы он вернулся… Хотя он и осьминог… Ах, как было бы славно, если бы он снова появился здесь… И стал бы выдумывать про людей разные небылицы, и про меня тоже… И мы опять где-нибудь гуляли бы по зелёной улице, и он бы опять старался всех любить и всех бы ненавидел…

И вот снова пришёл на темечко Довлатов. Когда-то он с друзьями  стали выпускать газету «Новый американец». Ходили такими революционерами, потому что посягнули на конкуренцию с Новым Русским Словом, до этого единственной русской газеты в эмиграции. Ну ладно, не будем  ворошить прошлое. Неприятного было много сказано с двух сторон, но в первую очередь старались новоамериканцы. В основном  именно они обличали НРСлово и ратовали за чистоту и принципиальность в этой жизни. Особенно принципиальным старался быть Довлатов.

Однажды прибегает к нам в «Литературное Зарубежье» любительница музыки, тычет возмущенно пальцем в газету Новый Американец, и кричит: «Как смел, негодяй! Плагиат! Совесть где! До чего дошли!» Мой коллега Иосиф Алексеевич еле её успокоил. Оказалось, что Довлатов под своей фамилией стал публиковать очерки о джазе, но всё перепечатывал из книги музыковеда  Юрия Дмитриева, вышедшей в Москве.  Ну что делать? Писать как-то об этом неудобно, да и стыдно. Вот мы решили выдумать литератора для обличения. И создали образ такой старой девы, якобы белоэмигрантки первой волны, с именем и фамилией Елизавета Кульчинская- Райс. И под её именем в трагическом тоне    сообщили читателям  об этом прискорбном случае плагиата. Даже фото мнимой авторши поместили, нашли фотографию какой-то уродливой основательницы феминистской секты.

Довлатов что-то ответил ей в Новом Американце, мол, не твоё дело, остаток прошлой эпохи! Нам он говорил, если найдёт её, то  не выдержит, зашибёт. В следующем номере нашего Литературного Зарубежья  на ответ Довлатова была помещена  статья другой Кульчинской- Райс, на этот раз её сестры Софьи. Софья со слезами сообщала,  что её  сестра Елизавета не выдержала наглого ответа Довлатова, перо выпало из её слабеющих рук, и она ушла из бренного мира с призывом к справедливости. И вот уже её сестра, вторая старая дева,  обличала Довлатова в литературном плагиате, да и просто  писала, что свистнул чужие строчки, и требовала от него извинений перед любителями джаза.

Понятно, что читатели хохотали. Вообщем, Сергей догадался,(или рассказали ему), но крепко обиделся. Спустя пару месяцев я сказал ему: Ну вот, вы всегда людей подкалываете, что же вы так расстроились, не выдержали критики двух старых дев. Он промолчал, но было понятно, свои обиды не прощает. И не простил, в частности мне,  вставлял мой скромный образ в свои  бытоописывающие книги.

Думаю, вам будет интересно прочесть мою колонку Мы стоим у порога и Америка пробудилась. Трамп разбудил Америку!

Михаил Моргулис