Корван и образ

Любое сообщество имеет собственную историю, и, как следствие того – свои традиции. Даже если традиции эти заключаются в том, чтобы отвергать любые традиции, – это всего лишь такая традиция. При ответе на вопросы типа «А почему именно так?» аргументы «У нас так принято», «Так было всегда», «Мы так делаем постоянно», как правило, признаются вполне уместными. С традицией не поспоришь.

Справедливо это и в отношении Церкви. Каждая деноминация, каждое объединение, каждая община и даже каждая группа в общине формирует собственные традиции. Ведь, согласно апостольскому наставлению в церкви «все должно быть благопристойно и чинно» (1 Коринфянам 14:40), т.е. соответствовать определенному чину – установленному порядку. В том же, каков именно должен быть этот порядок, Писание предоставляет ученикам Христовым практически полную свободу. Об этом говорится в судьбоносном решении собора первоапостольской церкви:

«Ибо угодно Святому Духу и нам не возлагать на вас никакого бремени более, кроме сего необходимого: воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины, и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите. Соблюдая сие, хорошо сделаете» (Деяния 15:28,29).

Данным постановлением узаконивались практически все типы местных богослужебных традиций за исключением тех, которые, являясь привычной частью языческих ритуалов, с поклонением истинному Богу были несовместимы. К таковым относились широко распространенная в эллинском мире храмовая проституция, а также обряды, связанные с жертвоприношением – причащение прямо в святилище мяса жертвенного животного и его «жизненной силы» через употребление крови – как свежевыпускаемой непосредственно при заклании жертвы, так и умышленно оставляемой в теле животного («удавленины»).

Но, свобода – свободой, а самое главное должно оставаться самым главным. 

Так, на упрек серьезно относящихся к религиозным традициям фарисеев и учителей Закона «Почему Твои ученики не следуют обычаям предков?», Иисус ответил им: «Вы ловко умеете подменять Божьи повеления вашими собственными традициями. Ведь Моисей сказал: “Почитай отца и мать” и “Кто злословит отца или мать, тот должен быть предан смерти”. Вы же говорите, что если человек скажет отцу или матери: “То, чем я мог бы вам помочь, – Корван” (то есть мой дар Богу), то вы уже позволяете ему ничего не делать для своего отца или матери. Вы отменяете Божье слово собственным преданием, которое вы установили, и многое, подобное этому, вы делаете» (От Марка 7:5, 9-13 МБО).

И здесь говорится вовсе не о неком жестокосердном юноше, внезапно решившем принести в дар Богу то, о чем его попросили нуждающиеся родители. Речь идет о человеке ответственном и богобоязненном. Ведь корван был традицией крайне благочестивой и достойной всяческого уважения. Тот, кто следовал ей, признавал, что все, что он имеет, дано ему Богом и, соответственно, принадлежит Богу по праву. Владельцу же это имущество лишь вверено во временное распоряжение. На этом основании человек отписывал всё имевшееся в дар Храму с одним лишь условием: пока жив, он будет продолжать пользоваться отдаваемым как его блюститель. Традиция эта служила прекрасным дисциплинирующим фактором в сфере богоугодного распоряжения материальными ценностями (есть все основания предполагать, что этой традиции следовали, в частности, богобоязненные члены Синедриона Никодим и Иосиф Аримафейский – отдавая посвященные Богу средства на царское погребение для Иисуса, они негласно свидетельствовали о своей вере в его мессианство).

Приведенная Иисусом ситуация – совсем иного плана. Нужда постигла родителей ее персонажа уже после того, как тот отписал все свое имущество в качестве корвана Храму. Вот он и оказался перед выбором: разве можно взять то, что теперь принадлежит Богу, и отдать человеку, даже если он – твой родственник? Похоже, ответ фарисеев был отрицательным. Но при всей благочестивости традиции корвана, это – всего лишь человеческая традиция («предание ваше»), – говорит Иисус, – в то время как забота о родителях – ваша ответственность согласно Божьей заповеди. И потому преимущество при принятии решения должно отдаваться именно ей. Никакая традиция, сколь бы благочестива она ни была, не может ставиться выше Божьих повелений.

Хорошей иллюстрацией этого принципа будет сопоставление официальных копий известной иконы «Троица». Роспись Троицкого собора в Сергиевом Посаде уникальна. Лики святых, изображенных Андреем Рублевым и Даниилом Черным, не отрешенно покоятся на отведенных им местах, безучастно взирая на прихожан, а как бы единым сонмом вместе со всеми собравшимися во храме поклоняются Господу Христу, образ Которого в силе и в славе находится в самом центре композиции иконостаса.

Наибольшей же святыней храма, безусловно, является именно «Троица». Первый раз ее видишь еще в преддверье храма, в притворе. Точнее – ее копию в натуральную величину. Она поражает не только богословской глубиной образа, о которой немало было уже сказано, но и светлой ясностью композиции, яркостью и нежностью тонов. Когда же проходишь во святилище, то испытываешь двойное недоумение. Во-первых, в местном ряду иконостаса, вопреки всем канонам, – две «Троицы». Причем одна – сразу же по правую сторону от Царских врат, другая – и вовсе по левую. Во-вторых, в них уже нет ни ясности, ни нежности как у образа, расположенного в нартексе. Левая икона мрачна, а та, что справа – еще мрачнее.

История, стоящая за всем этим такова. В 1575 г. Иван Грозный «обложил золотом» икону, написанную Рублевым полутора столетиями ранее (в 1411 г.). Спустя еще четверть века, в 1600 г., Борис Годунов изготовил новый оклад, украшенный драгоценными камнями и жемчугом. Для старого оклада (не пропадать же доброму делу!) была написана копия, которую настоятель храма повелел из храма не отдавать, а также вмонтировть в иконостас – противоположной стороны. Так в иконостасе оказались две одинаковые иконы. В 1929 г. оригинал «Троицы» был изъят окончательно – для собрания Третьяковской галереи (царские корваны были пущены на нужды диктатуры пролетариата еще раньше). На замену ему была выполнена еще одна копия.

В галерее икона подверглась реставрации, в набольшей мере сводившейся к удалению слоев потемневшей олифы и копоти, покрывших ее поверхность за полтысячелетия нахождения в храме. Копия этого, уже очищенного от многовекового налета, образа и выставлена в притворе. Что же до копий в иконостасе, то в обоих случаях художники добросовестно отображали то, что видели. Проблема в том, что видели они не только сам образ, но и покрывающие его наносные слои. А тех со временем становилось все больше. Потому-то каждая последующая копия была мрачнее предыдущей.

Наша задача – уметь различать, что из видимого нами в Церкви – незамутненный исходный образ, а что – «налет» традиций.

Думаю, вам будет интересно прочесть мою колонку Сыны Божьи в книге Бытие, кто они? и Впускать ли Иисуса в церковь? Или почему Ван Гог, сын пастора, не узнал Бога

Сергей Головин