Наука знает все? Науке неведомо!

Утверждение «наука знает все» – не просто наивный миф, а прямая и неприкрытая ложь. Знать всего наука не может по определению. И речь даже не о том, что наука пока еще чего-то не знает, но со временем сможет узнать. 

Просто сама сфера применимости ее метода весьма ограничена. Песочница, в которой играются ученые, имеет очень четкие края – так называемые демаркационные критерии научности.

Конечно же, ученые, как и все люди, имеют собственные взгляды и на то, что находится за пределами их песочницы. Но это уже – личное мнение конкретного человека. И тот факт, что профессиональной сферой его деятельности являются научные исследования, не делает его мнение касательно того, что не относится к сфере естествознания, более или менее правильным, чем любая другая точка зрения.

Самым первым критерием научности какого-либо утверждения, любой гипотезы и всякой теории является возможность непосредственно наблюдать то, о чем идет речь – будь то явление природы, лабораторный или натурный опыт и т. п. Огромное число наших знаний оказывается вне пределов этого критерия. Так, не поддается прямому наблюдению или измерению любовь к своим домашним рыбака Николая, чей поплавок мы реально видим лежащим на воде. Не вписывается в этот критерий и расчет движения автомобиля до момента, когда он появился в поле нашего зрения. И уж тем более за рамками критерия наблюдаемости оказываются наши представления, относящиеся к столь мировоззренчески важному вопросу, как происхождение вселенной, жизни, человека – тому, что никому из смертных наблюдать не доводилось. Но, хотя эти все эти вопросы не попадают под данный критерий научности, это вовсе не значит, что мы вообще ничего не можем знать о них. Просто следует помнить, что естествознание – далеко не единственный способ постижения истины.

Вторым принципиальным критерием научности является повторяемость наблюдаемого явления или события, позволяющая проверять истинность наших гипотез о его природе. Ввиду этого ограничения единичные происшествия находятся вне пределов применимости научного метода, даже если они были реально наблюдаемы.

Какие, к примеру, наблюдения, измерения или эксперименты позволили бы нам сегодня определить, кто одержал победу в битве при Ватерлоо – Наполеон, Веллингтон или Блюхер? Подобные факты не подлежат изучению средствами естественных наук. Исследование одноразовых событий прошлого относится к иным сферам познания, в частности – истории или же криминалистики. Для этого прибегают к анализу свидетельских показаний, артефактов или вещественных доказательств, письменных документов разного рода и т. п.

В соответствии именно с этим критерием чудеса в принципе не поддаются научному исследованию. Дело даже не в их предполагаемо СВЕРХЪестественной природе, непостижимой средствами ЕСТЕСТВОзнания, а в том, что чудеса – это, по определению, одноразовые события, и для их изучения необходим тот же самый подход, что и при историческом анализе.

Третьим фундаментальным критерием научности той или иной гипотезы или теории является их принципиальная опровергаемость. Если какое-либо утверждение невозможно опровергнуть в принципе, то каким образом можно выяснить – истинно оно или ложно?

Так, я могу выдвинуть «научную» теорию, что у вас под кроватью живет крохотный фиолетовый дракончик, который обладает уникальным свойством: всякий раз, когда вы заглядываете под кровать, он исчезает. Вы можете провести любое количество наблюдений, и убедиться: всякий раз, когда вы туда сморите, его там нет. Но вот опровергнуть это утверждение путем наблюдений вы не сможете, и, значит, оно – ненаучно.

Или возьмем, к примеру, мягко говоря, позаимствованную Дарвином у Уоллеса магическую формулу «выживание наиболее приспособленного». Кто такой «наиболее приспособленный»? Это, в конечном счете, – тот, кто выжил, по какой бы причине ему это ни удалось. Если бы речь шла о выживании, скажем, наиболее длинного, или наиболее зеленого, наиболее трезвого и т. п., то есть исходный параметр не зависел бы от конечного результата, от самого факта выживания, можно было бы набрать должную статистику, чтобы подтвердить или опровергнуть такое высказывание. Но поскольку тот, кто выживет, и есть наиболее приспособленный, фраза «выживание наиболее приспособленного», по сути, означает не более, чем «выживание того, кто выживет».

С таким же успехом можно вывести основной закон школьного обучения: по окончании урока первыми аудиторию покидают наиболее выходибельные. И какое количество наблюдений или экспериментов мы бы ни провели, наиболее выходибельные всегда будут выходить первыми – вне зависимости от того, сидели ли они ближе к выходу, торопятся ли более остальных, обладают ли более сильными локтями и т. п. Ведь тот, кто вышел первым, автоматически становится наиболее выходибельным. Так что теория эта в принципе неопровергаема, и потому – ненаучна.

Наконец, четвертым критерием, обобщающим предыдущие три, является способность теории давать предсказания относительно предполагаемого исхода эксперимента или же относительно природных явлений будущего. Критерий этот подразумевает, что исследуемое явление будет наблюдаемо. И если оно не произойдет или произойдет как-то иначе, чем предсказывалось теорией, это укажет на необходимость пересмотреть теорию. Потому-то к научным исследованиям относится общеизвестный принцип: отрицательный результат – тоже результат.

Но не менее принципиальным ограничением научного метода все же является и «глубина» этой самой «песочницы». Изучение мира – процесс, не имеющий конца. И если бы научный метод был единственным способом познания реальности, мы никогда не могли бы быть уверены в чем-либо, «ведь наши знания неполны», как предупреждал апостол (1 Коринфянам 13:9, МБО). В этом плане наиболее печальным является даже не то, что мы не знаем гораздо больше того, что мы знаем, а то, что мы в принципе не знаем – знаем ли мы то, что знаем? Ведь время от времени новые открытия полностью перечеркивают наши прошлые представления. Кто, к примеру, вспомнит сегодня тщательно разработанные в прошлом теории теплорода или мирового эфира? Как же мы можем быть уверены в наших нынешних научных идеях? Как говаривал «боевой пес Дарвина» Томас Гексли, уродливые факты всегда разрушают прекрасные теории.

Из книги «Библейские основания науки»

Думаю, вам будет интересно прочесть мою колонку Сыны Божьи в книге Бытие, кто они? и Впускать ли Иисуса в церковь? Или почему Ван Гог, сын пастора, не узнал Бога

Сергей Головин