О «копоти» идей и традиций, обусловленных культурой

Значение текста определяется контекстом. Контекст правит его смыслом. Даже в семье много лет прожившие вместе супруги не могут порой найти общий язык, потому, что каждый понимает обсуждаемую тему в контексте собственного восприятия ситуации, а оно не всегда совпадает.

Распространяя Благую Весть среди представителей иной культуры, тем более следует помнить, что одно и то же сообщение в разных контекстах может иметь разное значение. Ведь в этом случае мы имеем дело уже не с одним или двумя, а с тремя контекстами: контекстом Писания, контекстом миссионера и контекстом слушателя. И порой все эти три контекста не просто отличны один от другого, а радикально разные. Представьте, например, ситуацию, когда корейский проповедник рассказывает африканским бушменам о еврейском Мессии.

Очень часто в подобных случаях Божье откровение, запечатленное в контексте Писания (П), сначала переводится в контекст миссионера (М), который впоследствии переводит его в контекст слушателя (С):

Божье откровение Контекст П Контекст М Контекст С

В итоге до слушателя доходит не само откровение, записанное в Библии, а то, как воспринимает это откровение миссионер. Рассказывающий неизбежно вносит искажения в рассказываемое. Нам же вверена передача Божьего Слова, а не нашей его интерпретации. Поэтому влияние контекста миссионера на передаваемую им весть следует по возможности свести до минимума. В идеале мы должны стремиться вовсе избавляться от привносимых искажений. Задача миссионера – перевести Божье откровение, выраженное в контексте Писания, непосредственно в контекст слушателя:

Божье откровение Контекст П Контекст С

Роспись Троицкого собора в Сергиевом Посаде уникальна. Лики святых, изображенных Андреем Рублевым и Даниилом Черным, не просто покоятся на отведенных им местах, безучастно взирая на прихожан, а как бы единым сонмом вместе со всеми собравшимися во храме поклоняются Господу Христу, образ Которого в силе и в славе находится в самом центре композиции иконостаса. Наибольшей же святыней храма является икона «Троица» кисти Андрея Рублева. Первый раз ее видишь еще в преддверье храма, в притворе. Точнее – ее копию в натуральную величину. Она поражает не только богословской глубиной образа, о которой немало было уже сказано, но и светлой ясностью композиции, яркостью и нежностью тонов. Когда же проходишь во святилище, то испытываешь двойное недоумение. Во-первых, в иконостасе, вопреки канону, – две «Троицы»: одна по правую, другая по левую сторону от Царских врат. Во-вторых, в них нет ни ясности, ни нежности образа, расположенного в нартексе. Одна из них мрачна, а вторая – еще мрачнее.

История, стоящая за всем этим такова. В 1575 г. Иван Грозный «обложил золотом» икону, которая была написана Рублевым полутора столетиями ранее (в 1411 г.). Спустя еще четверть века, в 1600 г., Борис Годунов изготовил новый оклад, украшенный драгоценными камнями и жемчугом. Для старого оклада была написана копия, которую настоятель храма повелел не отдавать, а также вмонтировал в иконостас, с противоположной стороны. Так в иконостасе оказались две одинаковые иконы. В 1929 г. оригинал «Троицы» был изъят и отправлен в Третьяковскую галерею, а на замену ему была выполнена еще одна копия. В галерее произвели реставрацию иконы, в большей мере сводившуюся к удалению слоев потемневшей олифы и копоти, покрывших ее поверхность за полтысячелетия нахождения в храме.

Копия очищенного образа, собственно, и выставлена в притворе. Что же до копий в иконостасе, то в обоих случаях художники добросовестно отображали то, что видели. Проблема в том, что видели они не только сам образ, но и покрывающие его наносные слои. А тех со временем становилось все больше.

Задача миссионера – проповедуя Благую Весть, передавать слушателям чистый образ Божьего слова без затуманивающей его «копоти» идей и традиций, обусловленных его собственной культурой.

(Из книги "Основы кросскультурного благовестия". Готовится к печати.)

Думаю, вам будет интересно прочесть мою колонку Сыны Божьи в книге Бытие, кто они? и Впускать ли Иисуса в церковь? Или почему Ван Гог, сын пастора, не узнал Бога

Сергей Головин